goldenhead (goldenhead) wrote,
goldenhead
goldenhead

друзьям подарочек под елочку

рассказ был опубликован год назад в МФ, но там почему-то сняли эпиграф, а он был мне важен. Журнальную версию вы можете найти в любой пиратской библиотеке, это авторская.

Наталья Резанова
Буйная прогулка

Возникает вопрос : каким образом я додумался ввести юридическую казуистику в свою сказку?
Э.Т. А. Гофман. Оправдательная речь от 22 февраля 1822 г.


Это очень скучное времяпровождение – заседание апелляционного суда. Особенно в таком маленьком городишке, как Фрейдидиденсмюль. Референдарий Шульц, исполняющий обязанности помощника судьи, никогда не обольщался на сей счет. Может быть, где-нибудь в Берлине или Дрездене суды рассматривают дела громкие и скандальные. Но не здесь. Пусть Фрейдиденсмюль и является столицей княжества, само княжество без лупы на карте не разглядеть. И дела здесь такие же мелкие. Вроде нынешнего – драка с членовредительством в трактире «У розы». Дело яснее ясного, подсудимый во всем сознался, совершенно непонятно, почему господин советник не влепит положенный срок любителю помахать кулаками, и тратит время на допрос свидетелей. Но если Шульц хочет успешно сдать экзамен на асессора, который раньше уже заваливал, он не должен возражать судье.
Подсудимый, Вернер Шмидт, слуга в трактире «У розы» ( 24 года, сирота, холост), тоже не понимает, зачем все это.
--Господин судья! Ну что там огород городить! Это моя работа – ежели кто из посетителей буянить начнет – утихомирить. А Лампрехт, сволочь такая, то и дело безобразия затевал. Не рассчитал я силы, врезал мерзавцу. Готов понести наказание по всей строгости. Хватит уже людей мучать!
--Молчать! – судья стучит молотком по столу. – Твоего мнения никто не спрашивал. Продолжаем опрос.
Людей, который мучают допросом, в зале немного. Точнее мало. Обычно на суде присутствуют друзья и родственники – как подсудимого, так и пострадавшего - и сам пострадавший, если тот жив. Лампрехт , из-за увечья которого уголовная полиция возбудила дело, находится в госпитале святой Терезы. Родни у него нет, как впрочем, и у обвиняемого. Относительно друзей – это другой вопрос.
Советник Келлер тоже не обольщается насчет этого дела. Очень нехорошего дела. Хотя с виду и простого. Пострадавший Лампрехт жив, но как говорит доктор от святой Терезы, вряд ли придет в себя. «Удар был таков, что останется он бессмысленным и парализованным. Лучше б тот парень его просто убил», - сказал доктор.
А парень из трактира, между прочим, врет. Советник Келлер достаточно повидал, чтоб отличать правду от лжи. Почему он врет, судья и собирается выяснить. Никто ему за это не заплатит, но Келлер добросовестный человек и привык доводить начатое до конца.
Свидетели – Майер, владелец «Розы», пара посетителей, присутствовавших там в злополучный вечер драки, служанки Фюсхен и Цисхен. Суд обычно не принимает во внимание свидетельства женщин, но Келлер знает – именно из женщин обычно можно вытрясти полезные сведения.
На задней скамье, закутавшись в серый плащ с капюшоном, сидит еще одна женщина. Сюда ее никто не вызывал. Особу дворянского происхождения – да упаси боже. Но она пришла добровольно. Фрейлейн фон Лилиенвальде, канонисса , управительница детского приюта, в котором воспитывался подсудимый.
Семейство Лилиенвальде попечительствовало над этим приютом со дня его основания, и всегда управляла им дама из этого рода. Стоило одной канониссе умереть, как незамедлительно место ее занимала другая – весьма похвальная последовательность, ибо резиденция Лилиенвальде находилась за пределами княжества, где-то на Рейне, и никто из его представителей, кроме канонисс, в Фрейдиденсмюле не появлялся. Все к этому привыкли, и никто не интересовался, почему так, особенно теперь, в правление князя Бастиана. Его светлость вечно нуждался в деньгах, и был только рад, что забота о приюте не ложится бременем на казну.
Итак, фрейлейн фон Лилиенвальде прибыла узнать о судьбе одного из своих воспитанников, а захочет ли она выступить в его защиту – зависит только от нее.
Герр Майер, трактирщик, в общем, подтвердил слова обвиняемого. В тот вечер зал был полон, прислуга с ног сбивалась, и как назло, приперся этот Лампрехт – прошу прощения, господин судья, но никчемный он был человечишка, ладно бы просто буян, вроде Карла, таких терпеть можно, а вечно норовил какую-нибудь пакость учинить. А что там в точности произошло, и кто кого начал бить, он , Майер, лично не видел, в погреб спускался.
Советник отметил про себя, что трактирщик чего-то не договаривает, вслух же поинтересовался, что таков есть помянутый Карл.
Майер отвечал, что это отставной драгун Карл Лемке, что не так давно вернулся из-за моря, списанный из армии вчистую по причине тяжких ранений.
В подробности он не вдавался, а судья не спрашивал, ибо всем было известно, что его светлость поставляет рекрутов тем государствам, что вечно нуждаются в пополнении своих армий. И помянутому Карлу еще повезло, что запродали его британской короне, а не прусской, иначе никакие ранения бы не помогли.
Однако оный Карл снова всплыл в показаниях свидетелей. Якобы именно он начал драку с Лампрехтом, потому как он человек контуженный и легко впадает в ярость. А слуга Вернер пытался их разнять. И вроде бы даже разнял и развел по углам, но когда Лампрехт начал говорить гадости про услужающих девиц и приставать к ним, полез в драку снова. Тут вроде бы Вернер их выдворил, и более в тот вечер их в трактире не видели.
--Очень интересно, -- сказал судья. – А что же, милейший Шульц, не вызвали вы в суд отставного драгуна Лемке?
Референдарий закашлялся, а после промямлил, что по словам обвиняемого, да и прочих присутствующих, Карл Лемке тяжко хворает, с постели не встает, и потому не может быть свидетелем.
Прочие подтвердили – да, Лемке и впрямь хворает, это не с того вечера началось, а сразу по возвращении, не зря его из армии отправили восвояси. Хоть у той бабки, у которой он комнатушку снимает, спросите. А как на ноги встанет, сразу тащится в «Розу» пенсион свой солдатский пропивать.
Судья сделал себе в бумагах какую-то пометку. И с удовлетворением принят тот факт, что обнаружилась причина драки. В общем-то, большинство драк происходит из-за девиц, но случаются и по политическим причинам. И это самое неприятное. По крайности, в этом деле ничего подобного не обнаружилось. И можно было спокойно продолжать.
Свидетели не могли припомнить, которой из девиц привязался пострадавший – скорее всего, лез он к обеим. В любом случае, они здесь обе-две, и выяснить истину не составляет труда. Фюсхен и Цисхен, значит. Цисхен , то бишь Цецилия Майер, приходится хозяину племянницей, с нее и начнем.
--Девица Майер, предупреждаю, что вы должны говорить правду и только правду. Что вы можете сказать о событиях помянутого вечера?
Девица Цисхен, маленькая, пухленькая, румяная, хорошенькая, как картинка, поначалу мнется, потом собирается с духом.
--Ну… я все не видела… но в общем, они подрались.
--Из-за вас?
Цисхен фыркает.
--Да вы что, господин судья. Порядочная девушка никогда до такого не допустит, даже если она в трактире услужает! Да чтоб всякие пьяницы и мерзавцы посмели ее хватать, а потом трепали ее доброе имя? Да ни за что! Это все из-за нее было! – девушка кивает в сторону другой служанки – рыжей, веснушчатой. Та не делает попытки возразить, и советник Келлер ободряюще кивает Цисхен. Та продолжает: - Они еще в зале задираться начали, а как она за водой пошла, так Лампрехт похваляться начал, что сейчас во дворе он ее подловит, в конюшню затащит, и это…. – она стыдливо опустила глаза. – А дальше они выскочили…
--То есть, как Вернер Шмидт ударил Лампрехта, вы не видели?
--Чтоо? – на миг Цисхен забывает о приличиях. – Какой Вернер!? Да он мухи не обидит, он спокойного нрава, сроду рук не распускал! Это все Карл, он же на голову больной, помешанный прямо!
--Так вы видели, как Карл Лемке нанес удар? Напоминаю, вы обещали говорить правду.
--Да что там видеть-то? Все знают, что он хахаль Фюсхен, с давних пор еще…
--Вот как. А подсудимый Шмидт утверждает, что Лампрехта избил он. А Лемке там якобы вообще не было. С какой стати ему покрывать преступника?
--Так ведь господин судья! Они же друзья закадычные, еще с приютских времен! Вот Вернер по доброте душевной на себя вину-то и взял! А этот негодяй даже в суд не явился…
Дело приобретало интересный, хотя и не так, чтоб неожиданный оборот. По крайней мере, теперь судья знал, почему подсудимый лжет. Однако это надо было еще доказать. Что ж, оставалась еще одна свидетельница.
--Девица Софи… - фамилия в бумагах не была указана. Тоже приютская? Мальчикам в сиротских домах при крещении присваиваются фамилии – это необходимо для военной, а иногда и гражданской службы, а девочки обойдутся. – Вы должны говорить правду.
Она подняла голову и кивнула. Келлер отметил, что, несмотря на веснушки, девушка , пожалуй покрасивее пряничной Цисхен. Была бы красивее, если б не заплаканные глаза.
--Итак, вы видели, как получил удар пострадавший Лампрехт?
--Да, - тихо отвечает девушка, теребя края передника.
--Прекрасно. Кто нанес удар – подсудимый Шмидт или Карл Лемке?
Софи бесфамильная молчит.
--Отвечайте! И помните – тот, чье имя вы назовете, не отделается легко! Он пойдет на каторжные работы! – Советник хочет напомнить о наказании за ложь в суде, но Вернер вмешивается:
--Да что ты молчишь? Или забыла? Я виноват, я!
Женщина в сером на задней скамье тоже молчит. Ты не должна вмешиваться, твердит она мысленно. Даже если сердце твое полно жалости. Это запрещено. Это условие нашего существования здесь. Не вмешиваться. Не выдавать себя.
---Девица Софи!
Свидетельница вытирает слезы рукавом и произносит:
--Это был Вернер.
«Ты не должна вмешиваться. Ты помнишь, что случилось, когда одна из твоих сестер пожалела маленького несчастного уродца из бедной крестьянской семьи. Мы не смеем менять судьбы людей, даже из самых лучших намерений».
Прежде, чем советник Келлер успел что-то сказать, стукнула входная дверь, и вошел, точнее вбежал человек внешности вполне лакейской. Однако референдарий не окликнул его грозно, не выставил из зала, а как будто узнал и перекинулся с пришельцем несколькими словами.
Затем что-то зашептал судье на ухо. Лицо Келлера приобрело недовольное выражение, затем он словно что-то задумал и произнес: -- Заседание суда отложено. Мы продолжим разбирательство послезавтра, в 10 часов утра.
Он ничего не говорит о том, что подсудимого следует оставить под стражей, и Вернер покидает зал вместе с остальными.
Свидетели не слишком встревожены из-за внезапного перерыва, и правильно. Ничего особенно не случилось, враг не вторгся в мирные пределы, колокол не известил об эпидемии. Это его светлость принимает очередных высоких гостей, и в честь того объявил наступающий день праздничным. А кто не узнал об этом вовремя, обязан платить штраф . Этот метод пополнения казны князь Бастиан придумал лично, без участия финанц-директора Зюскинда, чем очень гордится. Финанц-директор, впрочем, ничего не имеет против. Но вот какое дело – по воскресеньям судья Келлер имеет привычку играть в финанц-директором в трик-трак в кофейне Михеля Шварца, и потому Зюскинд предупредил его о грядущем празднике заранее.
Канонисса фон Лиленвальде приехала на заседание суда в одноколке, запряженной темно-гнедым коньком. Правила она сама, к этой странности в городе привыкли, и даже одобряли – видно было, что фрейлейн экономно расходует деньги приюта и не тратится на кучера. В одноколке она обратно и уехала, остальным оставалось идти пешком. Герр Майер подхватил племянницу, чтобы задать ей взбучку за излишнюю откровенность в суде, и вообще поведение, недостойное девушки из приличной семьи. Так что Фюсхен возвращалась в компании Вернера. Родственников, способных отчитать ее за то, что она общается с человеком, который того и гляди попадет в крепость, а то и на каторгу, у девушки не было. Вид у ее спутника был довольно мрачный, и обстоятельство, что приговор хоть на день, да отсрочен, его нисколько не радовал.
--Что же делать? – вопрошала Фюсхен. – Если судья снова допрашивать начнет, я же не смогу…
--Не о том беспокоишься, -- хмуро отвечал ее спутник.- Что , если Карл узнает?
Девушка всплеснула руками.
--Господи! И верно. Бабка Тильда обещалась сегодня к нему никого не пускать, но завтра он может на ноги встать.
--И что он сделает, как думаешь? – Вернер нахмурился. – Вот что – ступай к нему, при тебе он никуда уходить не захочет, а там уж найдешь, что сказать, что сделать…
--Так ведь хозяин же…
--Хозяину не до тебя, он Цисхен ругает. А с работой я и один справлюсь.
--Но как же… что будет с тобой?
--Не бойся. Я крепкий, выдержу.
Фюсхен готова спросить: «А что , если Лампрехт умрет? Тебя сочтут убийцей, а наказание за убийство – виселица…», но прежде, чем слова эти успевают сорваться с ее губ, Вернер решительно убыстряет шаг, и уходит по направлению к трактиру, оставив Софи в растерянности стоять посреди улицы.
Канонисса фон Лилиенвальде самолично выпрягает гнедого, и, предоставив старику слуге закатить одноколку в сарай, говорит, что намерена выгулять Селига на лугу. Всех коней всех начальниц этого приюта всегда зовут Селиг. Дети, свободные от уроков, таращатся на нее, припав к окнам, самые смелые выскакивают во двор, но никто не подбегает к ней, не приветствует, не виснет на шее. Фрейлейн никогда не ласкает своих подопечных, не водит с ними хороводы, не наделяет их леденцами, сахарными пряниками и игрушками. Нет в ней той ласковости, что присуща многим женщинам, посвятившим себя заботе о детям. Она следит за тем, чтоб приютские воспитанники были сыты, опрятно одеты, не мерзли, обучались грамоте и полезным ремеслам, которые могли бы обеспечить их после выхода из приюта – не более того. Однако в иных женщинах, что исполняют тот же долг – не стоит скрывать, развивается сварливость, чтоб не сказать злоба. Они кричат на подопечных, вместо пряников раздают им тумаки, а то и порют. Этого за фрейлейн фон Лилиенвальде не водилось. Она никого не бьет, и никто не помнит, чтоб она повышала голос даже на самого отъявленного драчуна или болтунью и сплетницу.
Лучше б кричала, шепчутся мальчики и девочки на своих половинах. Ее холодность пугает детей больше, чем ругань. А еще она часто уезжает в горы или в лес. Говорит, что любование красотами природы позволяет сохранить нервы в совершеннейшем порядке. Вела ли так себя ее предшественница? Этого никто в приюте не помнит. К 14 годам воспитанники, сообразно правилам, должны покинуть заведение, поступив в услужение или ученье. А фрейлейн управляет приютом довольно давно, и, судя по тому, что благодаря сохраненным в порядке нервам, она никогда не обращалась к докторам, будет управлять еще долго.
По тропинке, ведущей к горной долине, фрейлейн едет верхом – никто не ждал бы такого от почтенной дамы совсем не юных лет, тем паче, что гнедой не оседлан. На лугу, окруженном скалами со всех сторон, она спешивается. Здесь, за преградой ,отделяющей долину от глаз людских, она убирает морок, заставляющий видеть коня там, где среди высокой травы стоит иное создание – покрытое чешуей, с мощным зубчатым хвостом и кожистыми крыльями. Фрейлейн, впрочем, тоже меняется. Она не то, чтобы стала совсем другой. Но эта женщина в алом платье и с гривой буйных волос, под ногами которой вырастают тигровые лилии, выглядит и старше и моложе, и страшней и прекрасней, и жесточе и милосердней, чем неприметная фрейлейн фон Лилиенвальде.
Но говорит она с драконом о том же, о чем толковали трактирные слуги, и почти в тех же выражениях.
--Что же делать? – вопрошает она.- я помню этих детей с младенчества. И если не вмешаться, кто-то из них непременно погубит себя, не один, так другой.
Конечно, она помнит. Карл и Вернер росли закадычными друзьями. Вместе дрались, вместе получали наказания. И как часто случается, став старше, влюбились в одну и ту же девушку. И, хотя Вернер по общему мнению, был юноша положительный и правильный, Софи отдала предпочтение Карлу. Но пожениться они не успели. Жребий Вернер и Карл тянули вместе, но в рекруты выпало идти последнему. Выкупить его было некому, и он отправился за море. А Софи осталась его ждать, при том, что мало кто верил в его возвращение. Вернер же стал служить в том трактире, что и Фюсхен, несмотря на то, что мог бы найти себе место получше. Одни говорили – чтоб защищать девушку от приставаний подвыпивших посетителей трактира, другие – чтоб склонить Фюсхен выйти за него в отсутствии жениха.
Карло, однако, вернулся из Америки, израненный и хворый. Он и раньше был вспыльчив, а после контузии и овсе стал бешеный. Но Фюсхен сохраняла верность своей сердечной привязанности. И случилось то, что случилось.
Фрейлейн не надо было проводить расследование, дабы понять, что произошло. Вернер и без того терзался чувством вины перед другом. Он оговорил себя перед судом, скрыв от Карла, что идет следствие. И если Карл узнает правду и признается, тюрьма станет для него могилой. Если же Вернера осудят раньше пострадает невинный.
--И что же теперь делать? – спрашивает канонисса. Ответ известен – она не должна вмешиваться. Это условие, выставленное ей и таким, как она, железным императором из страны франков тысячу лет назад. Императоры менялись, империи рушились и перекраивались, условие оставалось неизменным. Возможно, им не следовало соглашаться. Но они были слишком привязаны к здешним лесам и горам. Они появились здесь гораздо раньше людей, и ничто не стесняло их свободы, когда они неслись над горными пиками и верхушками деревьев в свите Ди-Аны, позже именуемой Перхтой Светлой – Фарайлдида, Селга, Фаста, и прочие спутницы лесной богини, на огнедышащих конях и драконах, со сворой белых красноухих гончих - воплощение исконных сил земли, буйства природы, не терпящего никаких ограничений. Но ограничения были поставлены. и новые силы стали теснить прежние, в том числе – лесных божеств и тех, кто был им подвластен. С благими намерениями, о да, исключительно с благими. Никаких более скачек по небу – тех, что крестьяне именовали «буйной прогулкой» и «дикой охотой». Буйство следовало укротить. Дела благотворительности, приюты для сирот, вдов и рукодельных девиц – вот что было им оставлено. А кто не слушается – тем хуже.
Убить тех древних охотниц не могли. Но они слабели и исчезали сами. Божества стали считаться феями, а в фей, в отличие от божеств, верить вовсе не обязательно. И как существовать, когда в тебя не верят, и даже имя твое не могут произнести верно? Перхту стали называть Бертой, Фарайлдиду -- Фрейдидой, да и самих им уже никто не видел уже несколько столетий. А как иначе? Не так давно – сто лет назад… или же двести? … по всей этой лоскутной империи пылали костры – жгли женщин, еще помнившим, как поклоняться древним божествам и пытавшимся присоединиться к Буйной прогулке.
Теперь это в прошлом, но кто поручится, что костры не разгорятся вновь? И поди доказывай, что ты не жена багряноодетая верхом на звере, а существо совсем иной породы.
У нее еще есть в запасе чары, но она остерегается пускать их в ход. Лишь изредка позволяет , когда никто не видит, вернуть себе прежний облик и вырваться на буйную прогулку. Промчавшись над горными вершинами и макушками деревьев. Да и что она может со своими чарами против германской юриспруденции…
--Все так и не так. – отвечает Селиг, дракон, Дикой Селге, нынче именуемой фрейлейн вон Лилиенвальде. –Ты тоскуешь о прошлом, которого не вернуть, но ты не знаешь, что такое тоска о будущем, которого у тебя никогда не будет.
Конечно, он говорит это не словами. Они общаются беззвучно, как привыкли за тысячи лет. Но впервые за тысячи лет она не может понять его. Первозданные существа наделены разумом, но что делать с этим разумом тем, кто по нынешним временам не более, чем бессмысленная ящерица?
--У тебя человеческое обличие, ты живешь, как человек среди людей, и не можешь понять тоску того, кто этого лишен…
--Что это значит? – фея потрясенно смотрит на дракона. –Ты хотел бы променять свободу, и силу, и бессмертие на жалкую человеческую долю?
--Я устал от силы и бессмертия, -- отвечает дракон, -- и хотел бы прожить краткий человеческий век так, как я этого хочу. Что касается свободы, мы по-разному понимаем, что это…

Через день апелляционный суд вновь собирается по делу Вернера Шмидта. В зале те же, кроме фрейлейн фон Лилиенвальде. Ах, нет, есть новые лица. Не успевает референдарий объявить о начале слушаний, как в зал, тяжело опираясь на палку входит худой, встрепанный молодой человек. Вернер и Фюсхен обмениваются встревоженными взглядами.
--Как вижу, отставной драгун Карл Лемке получил мое извещение, -- говорит судья.
--Так точно. Вы уж простите, ваша милость, хворал, а как на ноги встал, сразу пришел. В общем, добрые люди, и вы, господин советник, имею сказать вам, что это я…
Хлопает входная дверь, и вошедший прерывает речь отставного драгуна.
--Эй, что это вы тут собрались?
--На каком основание вы, милейший, мешаете заседанию суда? – сурово спрашивает Келлер.
--Да вот, говорят, меня тут чуть не до смерти убили, --бодро отвечает крепко сбитый, невысокий мужчина, с коротко стриженой головой. Висок у него залеплен пластырем.
Референдарий привычно откашливается. И подсказывает судье:
--Это пострадавший Лампрехт.
--Вот как? – Келлер хмурится. – Но ведь доктор говорил, что он в тяжелом состоянии и вряд ли придет в себя.
--А вы больше слушайте, ваша милость, чего эти докторишки наплетут! Пьян я был, вот и все. Свалился без памяти, а уж не знаю, кто так расстарался, пока я спал, в суд за меня подал!
--Спал. Целую неделю?
--Ну, по пьянке, господин судья, чего не бывает.
--Обращаюсь к присутствующим! – Келлер возвышает голос. -- Кто из вас может подтвердить личность свидетеля, именующего себя Лампрехтом?
--Это точно Лампрехт, пьяница проклятый, - говорит трактирщик. Потом поводит носом. – Но сейчас вроде трезвый…
Прочие подтверждают слова Майера.
--Хм. Имеете ли вы, герр Лампрехт какие-либо претензии к присутствующим здесь господам Шмидту и Лемке?
--Да вы что, господин судья! Я им благодарен даже… А вдруг бы я по пьяному делу обидел кого?
--В таком случае, закрываю дело за отсутствием состава преступления.
Фюсхен бросается на шею Лемке, Цисхен неодобрительно поджимает губы.
Через несколько минут свидетели и бывшие подследственные вываливаются из зала, судача о том, как удачно Карл приложил Лампрехта – теперь нет нужды это скрывать. Похоже, удар вправил ему мозги, никогда Лампрехт так прилично себя не вел… а может он прикидывается, и новую пакость готовит? Самого Лампрехта, чтоб спросить, с ними нет – он задержался, чтоб подписать бумагу насчет отзыва обвинения.
Фрейлейн Лилиенвальде не была в суде – зачем? У нее есть более важное дело, и она в печали. Ее покинул верный друг, спутник и слуга, которого она мнила частицей себя, но верно, ошиблась. Так или иначе, ей не составила труда перенести душу Селига в тело Лампрехта. Никакого сопротивления она не встретила. Потому что у Лапрехта и до того, как удар Лемке лишил его сознания, не было души. Канониссе приходилось слышать о таких случая, равно как и том, как души драконов, по разным причинам, попадали в человеческое тело.
Что ж, Селиг хотел стать человеком – он им стал. Теперь он обрел свободу воли, которую алкал, а фрейлейн надобно позаботится о том, чтоб скрыть тело дракона. Он остался лежать в глубокой горной пещере, но после того, как душа покинула его, следует превратить дракона в камень, чтоб никто его не потревожил, и слухи не поползли по окрестностям.
Прежде , чем начать колдовать, она опускается на колени, и с печалью проводит по голове дракона, касается сложенных крыльев.
--Фрейлейн! – окликают ее.
Печаль не позволила канониссе услышать, как в пещеру вошел человек. Она поднимает руку, чтобы поразить его громом… но в последний миг останавливается и оборачивается взглянуть, кто смел ее тревожить.
Это Вернер. Правильный и положительный малый.И он, кажется, совсем не испуган.
--Я знаю, что вы сделали, -- тихо говорит он. – Это ведь не Лампрехт… это ваше колдовство вселило в него драконову душу.
--Как ты догадался? – перед телом дракона она не видит смысла отрицать. –Или…
Он кивает.
--Мы с Карлом с малых лет вылезали на крышу посмотреть, как вы летаете.
--И что, все дети знают? – после паузы спрашивает она.
--Почти все знают… но как становятся старше, почти все и забывают. Карл вот забыл… А я нет. И вот теперь… я прошу вас… если вы смогли поместить душу дракона в тело человека… не вселите ли вы мою душу в тело дракона?
--О чем ты говоришь?
--Я не хочу больше оставаться здесь. Девушка, которую я любил с детства, меня не любит, своему другу я могу только мешать…
--Я никогда прежде такого не делала… но даже если у меня получится, и ты останешься жив, ты навсегда утратишь человеческий облик. Твое тело я превращу в камень. И тебе придутся служить.
--Я и сейчас служу. Уж лучше вам, чем пьяницам в трактире. И разве это не стоит того, чтоб научиться летать?
Дикая Селга кивает. Она не знает, чем завершатся ее чары, она знает одно – пройдет еще немало времени до того, как в окрестностях Фрайдиденсмюля завершатся буйные прогулки.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 13 comments