goldenhead (goldenhead) wrote,
goldenhead
goldenhead

"Замки Луары", заключительная глава 1 тома

ну и хватит пока.


Высока земли обитель.
Поздно, поздно. Спать пора!
Разум, бедный мой воитель,
Ты заснул бы до утра.
Что сомненья? Что тревоги
День прошел, и мы с тобой
Полузвери, полубоги —
Засыпаем на пороге
Новой жизни молодой.
Н. Заболоцкий

*На празднование Рождества в обитель прибыли почти все, кого можно было счесть истинными друзьями Сен-Юржена, и кое-кто еще. В церкви можно было заметить госпожу де Лонгвиль и м-ль де Шомб, герцогиню де Монбазон, маркизу де Можирон, барона Плесси-ле-Тур и шевалье дез Вардена. Графиня де Кормери прибыла в сопровождении шевалье Гленмора и “горцев”, а Франсуаза де Юссе — Филиппа де Маржи и своего коменданта шевалье де Вермильи. Ортанс дю Беллем могла являть собой аллегорию души человеческой, раздираемой радостью и заботой, ибо по правую руку от нее находился Жерар де Блере, отныне служивший в Туре и почти не покидавший невесты, а по левую — м-ль Луиза де Туар. Прибыли Элен и Никола Лестренж, оставив маленькую Мари на тетушек и бабушек. В заднем ряду сидела Като Тиффож со старшим сыном. Общее удивление вызвал приезд Анри д’Эвре. никто, конечно, не запрещал ему появляться в Сен-Юржене, но никто и не ожидал, что он решится появиться в обществе, где многие были свидетелями его позорной конфузии перед Ортанс дю Беллем. Однако, видимо, любопытство оказалось сильнее смущения.
Итак, прихожане слушали мессу, которую полностью вел отец Марио, но не всех обуревали при этом одинаково благочестивые мысли. Катрин де Кормери внимательно следила за священником, а потом шепнула на ухо сидевшей рядом Франсуазе:
— Вам не кажется, что лучше бы отцу Марио носить красное облачение? И к его круглому румяному лицу весьма пошла бы борода? А если бы ему поручить раздачу подарков, это было бы весьма забавно.
— Дорогая, что за фантазии! Вы, верно, вспомнили коммунистов: красный цвет, раздача благ... Но отец Марио вовсе не принадлежит к их ордену!
— Верно, — согласилась Катрин. — Это все из-за Конрада. Он очень увлекался проповедями отца Тадеуша...
Барон Серж-Антуан пребывал в печали. Он надеялся увидеться на мессе с бабушкой, но старый барон запретил жене даже такое невинное развлечение, как посещение праздничного богослужения. Своими несчастьями Серж поделился с мадам де Монпупон, и Элен-Семирамис согласилась, что самодурство старика, в самом деле, переполнило чашу терпения.
Луиза де Туар обиженно надувала губки. Основания для обиды были. Она заметила, что к м-ль де Шомб, которая была на шесть лет ее моложе, общество относится не в пример серьезнее, чем к ней, взрослой девице! Может быть потому, что Мари-Режин была уже просватана? Вдобавок все достойные внимания мужчины здесь были либо несвободны, либо ниже ее по происхождению. Единственное исключение составлял Анри д’Эвре, и Луиза попробовала строить ему глазки, но молодой Монсоро был так занят своими мыслями, что не обратил на это никакого внимания.
После мессы настоятельница обратилась к пастве. На кафедру она подниматься не стала, остановившись подле статуи святого Зоила, сработанной умелой рукой неизвестного резчика.
— Я, как самая старшая из присутствующих здесь дам, взяла на себя смелость поговорить с вами, дети мои. Сознаю, что тем нарушаю завет апостола: “В церкви жена да молчит”. Но не будем цепляться буквально к каждому слову апостола Павла, иначе так недолго до того, чтобы пойти по стопам злейших из еретиков — павликиан. Но я отвлеклась. дети мои! Мы находимся в преддверии самого светлого и радостного из христианских праздников. И, оглядывая события предшествующего года, в умилении сердца вижу: вы сделали все от вас зависящее, чтобы праздник стал и в самом деле радостным. Горестно представить, что было бы, если бы в замках Луары обитали не вы, а какие-нибудь другие люди! Тогда бы наша благословенная долина ничем не отличалась от других французских провинций, терзаемых гражданской войной, голодом и эпидемиями. Но не без ваших благотворных усилий она превратилась в оазис спокойствия и веселья. Так не оставляйте своих стараний и впредь! А теперь о том, что ожидает нас в ближайшие часы. Мы начинаем праздновать, но помните, что до полуночи все еще длится пост. Поэтому тем, кто не удовольствуется в ожидании полуночи благочестивыми беседами и прогулками, в настоятельских покоях, доме священника и странноприимных домах будут предложены легкие закуски, как-то: постное мясо, овощи, фрукты, грибы...
— Грибы! — застонал знакомый многим женский голос.
Не обращая внимания на это проявление суетной несдержанности, мать Схоластика продолжала:
— За это время должны подъехать еще гости...
Анри д’Эвре насторожился.
— После рождественской мессы в трапезной состоится праздничный ужин, а затем — гулянье до утра. Бедные миряне, вынужденные проводить Рождество в странноприимном доме, также вольны принять участие — в светлый праздник все равны. Сестрам-монахиням нынешней ночью также разрешены некоторые послабления в уставе, а именно: распевание мирских песен, вкушение яств и распитие вин. Но в меру, чтобы к заутрене быть на ногах. Я все сказала.
Бенедиктинки радостно загомонили.
— О, светлый праздник! — в умилении произнесла Като Тиффож. — Что бы мы сейчас делали, если б не было Рождества?
— Отмечали бы Хануку, — простодушно рек отец Александр, и мадам Тиффож мысленно возблагодарила настоятельницу за проявленную дальновидность.
...После закусок большинство гостей вышли прогуляться во дворе. Мари-Режин и маленький Никола де Нотр-дам принялись играть в снежки. Вскоре графиня де Кормери и м-ль де Юссе, дамы вполне взрослые, к ним присоединились. Отец Марио развлекал собравшихся пением итальянских канцонетт. Отец Александр читал катрены своего дяди на будущий год и свои к ним толкования. Монахини сновали между трапезной и кухней, приуготовляя ужин. Их благодатная задача облегчалась тем, что гости привезли в качестве угощения ящики винюбдлщш98, коими славились их поместья, и корзины с кушаньями.
Стража известила о том, что к аббатству приближаются новые посетители. Ворота открылись, и во двор, оставляя глубокие борозды на снегу, въехала карета четверней. Правил Лошадьми молодой брюнет с правильными чертами лица, каковое не мог полностью скрыть зеленый капюшон плаща. На запятках стоял здоровенный бородатый детина. Дверцу кареты украшал щит с гербом Плантагенетов.
Анри д’Эвре впился в эту дверцу пронзительным взглядом. Но, к его глубокому разочарованию, оттуда появился человек, хорошо ему знакомый. Он отвесил поклон матери Схоластике, появившейся в дверях церкви, более глубокий — мадам де Лонгвиль, и еще более глубокий — м-ль де Шомб.
— Эмбер! — воскликнул сеньор де Монсоро. — А где же граф?
— Граф, как всегда, задерживается, — пояснил шевалье. — Он будет позже, верхом. Мне же он поручил доставить рождественские подарки для своих друзей. Признаюсь, я выполняю эту миссию не без удовольствия. Кабошон, Ле Пти, выгружайте!
“Зеленые” принялись доставать из кареты футляры разнообразных размеров. Вид их недолго интриговал собравшихся. Граф Анжуйский решил одарить друзей стрелковым оружием из своего нового собрания. За то время, что оружие провело в Ланже, графские мастера успели украсить приклады грушевого дерева пластинами слоновой кости, где были вырезаны гербы тех, кому оружие предназначалось.
Ортанс дю Беллем, Франсуаза де Юссе и госпожа де Лонгвиль с дочерью получили по паре превосходных двуствольных пистолетов. Известная своей страстью к охоте Мария де Монбазон обрела легкий широкоствольный мушкет с так называемым испанским замком. Хотя замок действительно был изобретен в Испании, но довели его до совершенства в Германии. Оружие, снабженное таким замком, считалось лучшим в своем роде и далеко не каждому было доступно.
Такой же мушкет получила и графиня де Кормери. Она страстной охотницей не была, но этой благородной забавой увлекался ее старший сын. Но если из мушкета вполне могли бы стрелять дамы и подростки, то Жерар де Блере и Никола Лестренж стали хозяевами более тяжелого мушкетона. Госпожа де Монпупон, прославленная экстравагантностью, получила не менее экстравагантное оружие — кинжал-пистолет. Юг дез Варден также был одарен комбинированным оружием, но таким, какое только он один из гостей мог поднять и удержать в руках: пистолет в сочетании с булавой типа “моргенштерн”. Что касается барона Плесси-ле-Тур, он получил две (2) аркебузы и два (2) набора пистолетов. Никто не удивлялся тому, что барон осыпан подарками более других. Всем, знавшим Сержа-Антуана, было ясно, что первый комплект оружия он разберет на части, желая ознакомиться с устройством.
Все гости, даже те, кому не досталось подарков, столпились вместе, рассматривая чудесные достижения технического гения, передавали из рук в руки, взвешивали, прицеливались. Лишь мать Схоластика оставалась в стороне, категорически отказываясь даже взглянуть на эти ужасные орудия убийства.
— И все же, матушка, у графа к вам просьба, связанная именно с оружием, — сказал д’Эмбер. — Он просил вас возложить на алтарь его шпагу, дабы она освятилась там нынешней ночью.
С этими словами шевалье достал из кареты шпагу в простых кожаных ножнах. Это была тяжелая шпага наподобие скьявоны, со сложной гардой. Мать Схоластика подошла к карете, приняла из рук Эмбера шпагу и слегка вытянула ее из ножен так, чтобы можно было прочесть выгравированный на клинке девиз: “Soli Deo gloria”.
— Вот пример истинного благочестия, — произнесла она. — Такой просьбе я отказать не могу.
И направилась со шпагой в церковь.
— Но как же граф поедет без оружия, если на дорогах полно разбойников? — спросил Анри д’Эвре.
— Каких разбойников? — хором удивились Кабошон и Ле Пти.
Далее торжества проходили в соответствии с намеченной программой. Отгремела в звучании органа и ангельском пении хора святая месса. Потом был пир разговения, плавно перешедший в танцы, песни и подвижные игры. Во дворе водили хороводы и плясали попарно. танцевали монахини и разбойники, аристократы и бедные странники, взрослые и дети и, может быть, никем не видимые, в хороводе кружились и призраки, хотя с точностью этого никто сказать не мог.
“Горцы” устроили показательный бой на мечах прямо на освященной земле, приглашая присоединиться всех желающих. Луиза де Туар, забыв свои обиды, подхватила на руки малолетнего Нострадамуса и пошла с ним в пляс. Мари-Режин, с разрешения отца Александра, играла на органе все свои сочинения. Отец Марио и Филипп де Маржи пели дуэтом. Анри д’Эвре не находил в себе сил покинуть трапезную и оторваться от блюда с русскими шариками и замечательного напитка, полученного путем возгонки бароном Плесси-ле-Тур — ведь и то, и другое шевалье Анри попробовал впервые. Элен-Семирамис и Мари-Элен между тем с полной серьезностью обсуждали возможность добавить вожделенные грибы в русские шарики — ведь из-за приезда короля в Блуа в сентябре и свадьбы виконта де Ла Фер этого сделать так и не удалось, не нашлось времени. Но большинство почетных гостей собралось в середине двора, чтобы опробовать новое оружие. Шевалье д’Эмбер предвидел это и привез достаточно боеприпасов. Разумеется, стрелять в цель при таком количестве народа, да еще в темноте, было крайне опасно, и они палили в воздух, что тоже было чревато немалыми опасностями: рука дрогнет или попадешь в стену — и рикошет... Однако, видимо, сам Господь хранил в ту ночь веселых стрелков.
Пальба продолжалась почти до утра, и добрые миряне за пять лье вокруг в страхе крестились, полагая, что Сен-Юржен впервые подвергся нападению гугенотов либо лигистов.
Словом, это была чудная ночь.
Но и ей пришел конец. Отзвучала стрельба, охрипли голоса, усталость брала свое. Первые лучи позднего рассвета коснулись стен аббатства, и общество стало готовиться к разъезду. Мать Схоластика, не принимавшая участия в не подобающем ее сану веселье, вышла, дабы проводить гостей.
— Как жаль, что графа Анжуйского так и не было, — сказал сеньор де Монсоро.
— Как это не было? — Изумились Мари-Элен и Элен-Семирамис, всю ночь не упускавшие шевалье из виду. — Он только что уехал.
— Вы шутите?
Мадам де Монпупон фыркнула.
— Какие шутки? А кто же, по-вашему, руководил стрельбами? Где были ваши глаза, не понимаю. Если не верите, взгляните, есть ли шпага на алтаре!
Действительно, графской шпаги там не было.
Ворота Сен-Юржена распахнулись, и вереница всадников и карет потянулась оттуда. Гости прощались, но в голосах их не было печали, ибо они предвидели скорую встречу. И вот уже в воротах остадлась одна мать Схоластика. Взошедшее солнце осветило кавалькаду на снегу и жесткое горбоносое лицо настоятельницы. Подняв руку, мать Схоластика осенила отъезжающих крестным знамением и негромко произнесла:
— Да пребудет с вами Сила!*
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments