goldenhead (goldenhead) wrote,
goldenhead
goldenhead

продолжение вчерашнего

еще одна глава из "Замков Луары". К ней также приложила руку френдесса Байланто aka автор "Октамерона "

Мы бедные овечки,
Никто нас не пасет.
Мы таем, словно свечки,
Кто же нас спасет?
Спасите несчастных овечек!
“Пес в сапогах”

Опять ночь...
Отец Кабани


Чистые голоса бенедиктинок слаженно выводили вечерний гимн. Месса подходила к концу. Служил, как обычно в последнее время, отец Тадеуш, и, как с чувством глубокого удовлетворения отметила настоятельница, служил безукоризненно. Чего никогда нельзя было сказать об отце Александре.
Монастырский духовник являлся постоянной головной болью матери Схоластики, хотя и не самой сильной. Его популярность привлекала в Сен-Юржен множество благочестивых паломников и в особенности паломниц, что приносило монастырю определенные выгоды. Мать Схоластика не зря говорила в свое время папскому легату, что более приветствует ненасильственное обращение заблудших душ на путь истинной веры. Примером этого христианского подвига являлся сам отец Александр.
История же была такова:
Одна из духовных дочерей матери Схоластики, Катрин Тиффож (чтобы не возникало путаницы с графиней де Кормери, ее обычно называли Като), молодая вдова торговца шелком, гостя у родственников в городе Салон-де-Прованс, прельстила собою не менее молодого медика. Мадам Тиффож вовсе не давала зарока похоронить себя вместе с мужем, но, отнюдь не будучи ханжою, она являлась верной дочерью римско-католической церкви, медик же был даже хуже, чем гугенот, — он был еврей. А посему Като Тиффож, прежде всего заботясь о спасении его души, кротко вооружилась ангельским терпением и на все притязания настойчивого поклонника отвечала, что не уступит ему, пока он не омоется водой крещения.
Ее доводы возымели действие, и даже более ожидаемого. Молодой человек настолько увлекся (он и вообще был натурой увлекающейся), что не только крестился, но даже принял сан. В его семье это не вызвало особого скандала, так как там уже были случаи крещения. Но удивительно, что отец Александр принял фамилию самого знаменитого из этих крестившихся родственников. Сия фамилия и привлекала к месту нынешнего пребывания отца Александра сонмы любопытствующих, ибо имя покойного Мишеля де Нотр-Дама все еще гремело в Европе.
Вряд ли стоит объяснять, что мадам Тиффож, будучи женщиной честной, не преминула выполнить обещанное. В настоящее время она с двумя детьми проживала в Туре, регулярно навещая скромный домик священника в монастырском саду. Так что с этим проблем не было. Проблема была в другом.
Отец Александр, как уже упоминалось, был натурой увлекающейся и поставил себе целью во что бы то ни стало превзойти знаменитого дядю, решив создать произведение, каковое всеобъемлющим образом объясняло бы события прошлого, настоящего и будущего. Он, правда, еще не решил, в какой форме сочинение будет написано, но беспрерывно размышлял об этом, что в сочетании с его природной рассеянностью и обширной, но беспорядочной начитанностью производило странное впечатление. Он, например, именовал родной Прованс не иначе, как Арелатом, Марсель — Массилией, Париж — Лютецией и так далее. Но это было еще не худшее.
Худшим было то, что, пребывая мыслями где-то далеко, отец Александр мог во время мессы сказануть, причем без злого умысла, нечто такое, что оставалось лишь радоваться, что наиболее рьяные поборники веры слишком заняты гугенотами, чтобы проводить разыскания в Сен-Юржене.
К счастью, Господь прислал в монастырь коммунистов. Приспособить их к какому-либо полезному труду не представлялось возможным. Они совершенно ничего не умели, да и не хотели делать, ссылаясь на Евангелие, где сказано “посмотрите на лилии полевые...”, ну и так далее. Но говорить, особенно ex catedra, они умели замечательно, этого у них отнять никак было нельзя.
Отец Александр не сердился за то, что кто-то узурпировал его обязанности. Он даже подружился с отцом Тадеушем, совершенно захваченный рассказами о его далекой родине с романтическим названием Белая Русь. Коммуниста же хлебом не корми (хотя хлеб он ел охотно, и не только хлеб), дай рассказать о бескрайних лесах, болотах, окутанных туманами, откуда может выйти нечто невообразимое, о мрачных замках, населенных призраками, и в особенности о своих любимых Гольшанах.
Отец Александр принялся записывать эти рассказы, полагая, что это поможет ему в пресловутом сочинении. От бесед с братом-коммунистом священник впал в глубокую задумчивость и временами бормотал нечто бессвязное о призраке, который где-то бродит, причем чей это призрак и бродит ли он в Гольшанах или где-либо еще, было непонятно. Мать Схоластика, конечно, тоже кое-что слышала о призраках, которые в последнее время являлись куда как поближе Белой Руси, но предпочла держать эти сведения при себе.
Сейчас после мессы преподобные отцы дружно отправились к отцу Александру, чтобы отужинать и, вероятно, посочинительствовать на досуге. Мать Схоластика вместе с сестрами проследовала в трапезную. После скромного, но основательного ужина настоятельница прошла в свои покои. Настал тот час, который она могла провести с собой, и это было кстати.
Перед мессой состоялось совещание, где принимались новые эскизы для мастерской, и, как всегда при этом, было много шуму. Некоторые художницы и вышивальщицы отстаивали свои эскизы так, будто от этого зависело спасение их душ. И теперь настоятельнице требовалась толика покоя.
Она уселась за письменный стол. На стене за ее спиной висел образ святой покровительницы матери Схоластики — основательницы женской ветви бенедиктинского ордена. В неверном свете свечей образ можно было принять за портрет самой настоятельницы, тем более что Сен-Юржен принадлежал к тем монастырям, что не приняли клюнийской реформы, заменившей черный цвет, первоначально присвоенный ордену Святого Бенедикта, на белый, и обе Схоластики были в одинаковой черной одежде.
На столе помещались: стопка бумаг, кожаная папка и узкий глиняный кувшин с такой же чашкой. Первым делом настоятельница плеснула в чашку из кувшина и сделала маленький глоток. Это был добрый “Сен-Юржен” урожая 1561 года. По части напитков, как и в том, что касалось одежды, мать Схоластика была до крайности консервативна. Новшеств типа чая или кофе она не признавала, а плоды творческой деятельности графини де Кормери или барона Плесси-ле-Тур считала уместными лишь в качестве лекарственных средств.
Затем она придвинула к себе папку и посмотрела на две одинаковые буквы “М” на блокноте, образованные четырьмя перекрещенными шпагами. После чего решительным жестом убрала папку в стол. Делом “Монбазон versus Маньяк” она займется в другой раз. Сегодняшний вечер она намеревалась посвятить литературе.
В аббатстве Сен-Юржен больше, чем где-либо в долине Луары, говорили о проблемах литературы и искусства. И в силу этого настоятельницу стали считать арбитром в данной области, хотя она лично никогда не баловалась ни стихами, ни прозой. Всякая печатная либо рукописная продукция, появлявшаяся в долине Луары, а иногда и за ее пределами, рано или поздно оказывалась на столе матери Схоластики. Многие авторы, не надеясь получить отзыв, рассчитывали таким образом косвенно обрести бессмертие, упокоив свои сочинения в богатейших архивах аббатства.
Сегодня поступлений было немного. Сверху лежал свежий номер “Луарского обозрения”. Все материалы мать Схоластика прочитала еще в рукописи и сейчас могла лишь с удовольствием оценить высокое качество печати.
Затем следовал прибывший по почте памфлет, изданный в Германии и направленный против Генриха III и его двора. Автор с исключительным пылом обличал отвратительные богомерзкие нравы миньонов, которые в своем извращенном разврате дошли до той степени падения, что вместо того, чтобы, как подобает настоящим мужчинам, есть мясо и салат руками, цепляют его вилками!
Аббатиса брезгливо отложила памфлет. Ей не за что было любить миньонов, но еще меньше она любила людей, которые вели себя за столом подобно животному, сопутствующему святому Антонию.
Самое интересное мать Схоластика оставила напоследок. Это была новая глава “Октамерона” мадам де Вильсавен. Несчастную жертву домашнего тирана крайне редко видели в монастыре. Господин Вильсавен, разумеется, не мог вовсе запретить супруге посещать пятницы, ибо безупречная репутация дам, гостивших в Сен-Юржене, была общеизвестна, но прилагал все усилия, чтобы ограничить эти посещения. Невольная затворница, лишенная общества, отводила душу в занятиях изящной словесностью.

**”День третий.
Солнце склонилось к закату, и прелестные птички в своих гнездах готовились к наступавшей ночи, когда любезное и почтенное общество, отвлекшись от дневных занятий и забав, собралось на великолепной террасе, где по приказанию дамы Минервы слуги поставили столики с вином, фруктами и сладостями.
После того, как собравшиеся протанцевали несколько галантных и веселых танцев, Ипполит по праву короля предыдущего дня велел принести венок из розовых роз и возложил его на голову Селене; эта же молодая дама с удовольствием приняла знаки королевского достоинства и, смеясь, рассказала, что некий испанец, проникшись ее красотой, всю ночь по обычаю своей родины пел под ее окнами серенады, причем голос его был далек от совершенства, так что Селена, быстро пресытившись его пением, послала слуг, чтобы они избили его палками. Поэтому же Селена, смеясь, объявила, что желает услышать историю, где испанцы были бы выставлены в самом невыгодном свете.
Тогда взоры всего общества обратились к Улиссу, чья очередь рассказывать как раз подошла, и тот, задумавшись разве что на мгновение, рассказал такую историю.
“Некий английский капитан был изрядно обижен испанцами, которые отобрали у него корабль, и поклялся, что отомстит испанцам так жестоко, насколько хватит его сил, для чего собрал несколько кораблей и стал нападать на испанские корабли, где только мог, и нанес испанцам такой ущерб, что сама английская королева, восхитившись его дерзостью, произвела его в рыцари...”**

Зачитавшись, мать Схоластика не заметила, что за окном совсем стемнело. Однако ее полезное и приятное времяпрепровождение прервала сестра Беатриса, появившаяся на пороге:
— Матушка! Вас спрашивает какой-то человек. Он говорит, что у него срочное известие.
— Где он?
— В саду, у странноприимного дома. Он не захотел войти. И еще он... такой. — Сестра Беатриса развела руками, как ребенок, указывающий размеры снеговика.
— Идем.
Мать Схоластика не проявила любопытства относительно личности посетителя. Она всегда утверждала, что в Сен-Юржене оказывают помощь всем нуждающимся и обремененным, нужно только попросить как следует. Возможно, это был как раз тот случай.
Она решительно ступила на освещенную луной дорожку сада. Сестра Беатриса держалась от нее на почтительном отдалении. Когда на ту же дорожку вышел еще один человек, стало ясно, почему он старался держаться в тени. Широкий зеленый плащ не мог скрыть ни его исключительно высокого роста, ни мощного телосложения.
— Это ты, Ле Пти, — сказала аббатиса, констатируя факт с некоторым неудовольствием. — Кабошон не мог прислать еще кого-нибудь позаметнее?
— Простите, матушка. Но шевалье д’Эмбер велел мне... — Один из предводителей “зеленых” мялся в растерянности.
— Что у вас делает д’Эмбер?
— Он нашел нас по пути из Тура у поворота к часовне Черной Богоматери Бретонской. И... вот. — Он протянул настоятельнице клочок бумаги, неровно исписанный свинцовым грифелем.
Мать Схоластика пробежала записку взглядом, и лицо ее приобрело надменное выражение.
— Хамье! — произнесла она. — Зачем им пистолеты с улучшенным прицелом — все равно они предпочитают мясницкие ножи? — Затем она вновь обратилась к посланцу: — Эмбер считает, что обозом должен заняться граф Анжуйский лично.
— Да. Поэтому он и послал меня к вам, — ответил Жан Ле Пти. — Без вас ничего не получится.
— Верно. Графу Анжуйскому наплевать, куда уходит стрелковое оружие. Ведь замок Ланже с пистолетами, хотя бы новейшей конструкции, никто штурмовать не пойдет.
— Но у оружейного обоза большая охрана. И лучше, если замок нас поддержит, а без приказа графа...
— А вы соображаете, во что это выльется? Ни Ланже, ни Сен-Юржен никогда не вмешивались в политику. А перехватывать обоз, везущий оружие для Католической Лиги — это уже политика.
Ле Пти в ответ только заморгал. Рассуждение было для него слишком сложным.
— Кроме того, — безжалостно продолжила мать Схоластика, — если граф вмешается в дело, сам знаешь, чем это может кончиться. Гасьен Нерра не вынимает шпаги из ножен, чтобы пугать, грозить или ранить противника. Только для того, чтобы убить!
Ле Пти вздохнул.
— Проклятые алеманы, — пробормотала настоятельница. — Нет — что-нибудь хорошее изобрести, а оружие с каждым годом совершенствуют. Реформацию придумали, пиво... вилки опять же им не нравятся... — Затем она задумчиво продолжила: — Нам, конечно, все равно, получит ли Католическая Лига свое оружие. А с другой стороны, столь же все равно, если она его не получит... К тому же, — взгляд ее стал суров, — если оружие доберется до места назначения, крови прольется гораздо больше, чем из-за деяний графа. А мой долг, как лица духовного, — способствовать прекращению кровопролития. Я еду. Жди меня на дороге, — сказала она Жану Ле Пти и, обернувшись к ожидавшей в стороне монахине, добавила: — А ты, дочь моя, распорядись, чтоб седлали Стрижа. Я же тем временем переоденусь. Не то примет в темноте некая впечатлительная натура меня за призрак какой-нибудь Черной Дамы — потом разговоров не оберешься.*
Subscribe

  • листая выписки

    Около 1100 г. (дин. Северная Сун) в Китае распространилась практика серийного печатания карманных шпаргалок для использования на экзаменах.

  • отсмотрено

    "Воины династии" ( Китай, 2021) А вы знаете, мне, скорее, понравилось. Ну, да, игрушка, яркая и нарядная. А мы не знали, что ли? Сдается мне, что…

  • С праздником!

    https://youtu.be/V9MmooTw10A

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment